Эта швейная машинка была единственным сокровищем бабушкиной сестры, тёти Веры. Я помню, как она аккуратно обращалась с ней — регулярно смазывала, хранила накрытой специальной крышкой. Тётя Вера прекрасно шила. Когда моя бабушка была еще маленькой и мечтала научиться играть на пианино, тётя Вера сшила ей платье из мешка из-под картошки, выкрасив ткань в голубой цвет. В этом платье бабушка ездила сдавать экзамены в музыкальное училище в соседний город, и очень им гордилась. Она говорила, что такого красивого платья, как у неё, ни у кого не было.

Судьба тёти Веры настолько печальна, что мне трудно говорить о ней. Во время Великой Отечественной войны она находилась в Сталинграде, пережила блокаду, и после войны потеряла единственного ребёнка — у нее случился выкидыш, когда она разбирала с жителями города тяжелые обломки, оставшиеся после бомбардировки города. Других детей у тети не было. Когда война закончилась, она получила комнату и, после того, как начала жить одна, заболела — стала слышать посторонние звуки и голоса.

Я помню ее уже совсем старенькой. Тётя жила с нами в маленькой комнате без окон — такой, какая обычно предназначена в квартире для хозяйственных принадлежностей. Там помещалась небольшая кровать-топчан, старый шкаф и столик — кажется, просто составленный из чемоданов, лежащих друг на друге.

Тётя совсем не выходила из дома, и почти всё время проводила в своей комнате. Она выходила только чтобы помочь бабушке по хозяйству — что-то приготовить, помыть посуду. Я знаю, что она помогала бабушке воспитывать мою маму — и многие заботы по хозяйству брала на себя уже тогда.

Она всё время лечилась, пила таблетки, но они не очень помогали. Когда мне было пятнадцать лет, она покончила с собой. Она оставила записку, в которой просила прощения за то, что мы «приютили змею подколодную на своей груди».